однажды в апреле я проснулась, и весь мир был как пыльный стеклянный сервиз и бумажный платочек, как замыленный фамильный сервиз из бумажных платочков, кофейных стаканчиков. меня обнимал пряничный человечек своими невесомыми пупырчатыми ручками, говорил со мной хрустом позднеосенней лужицы, кормил пластмассовым блинчиком с пластмассовой вилочки, целовал дымком всех в мире одноразовых айкосов; провожал до двери, я выходила за дверь, и весь дом с человечком, лужицей, вилочкой рассыпались разбитым градусником, пудрой с пончика от случайного чиха, и собирались обратно плотной ртутной каплей, стягивались и разрастались в исходное плесневелым кристаллом, мертворождёнными почками, но веселее не стало, не стало точно, и всё было краткосрочным и неизменным как отключение горячей воды летом, как удовольствие от всех этих ебучих метафор, галимых аллитераций.

в тот однажды я решила написать стишок про похмелье, энтеросгель, эй ты разбей, как вы посмели — и написала, и не про похмелье совсем, да и как тут напишешь про похмелье, когда

как

ведь

по городу ходили незачатые эмбрионы, невспыхнувшие звёзды, непроявленные плёнки, нестиранные пелёнки, недоставленные заказы, недолеченные заразы, невыпавшие молочные зубы, карты, снега, неброшенные ругательства, непрошенные квартирнички и детские ботиночки неношенные, ну куда без них, и маялись в своей ежедневной каретнотыквенной кутерьме, и ничто никогда не заканчивалось, потому что ничто никогда не начиналось.

написала стишок,

и из мира стала выкипать мертвечина,

и стало ясно, что любовь к себе — заебавшая поп-культурная парадигма, которая должна быть заменена к себе доверием, ирония — это инструмент преодоления дискурса, только и всего, одноразовость — не единственная альтернатива удушающей семейственности, в уязвимости — большая сила, а чувствовать чувства и любить людей — классно.

и пряничный человечек обретал рьяную человечность, и спустя полгода мы с человеком напечатали восемнадцать могильных мшистых плакатов и развесили по городу манифестом; лирический вандализм, арт-инвазия, турбомистика.

стритарт — это моя большая трепетная радость и мирской дар, он про неопосредованный, прямой, оголённый контакт с реальностью (averse metaverse), он лихой, задиристый и точный — у него секунда, чтобы тебя пронзить, в нём нет снобизма и превосходства галерейных полотен — он выхватывает внимание, а не купается в его избытке, никогда не требует сложенных у подбородка или висков задумчивых ладоней, сложных еблищ.

вы устанете, и вам понравится (я устала, и мне понравилось). это чистое действие, без рефлексии и эстетизации внутри себя; вы будете бесконечно идти, нести рулон, выбирать место, выбирать постер, "последи на всякий", "дай клей", "возьми клей", "подержи уголок", "клей закончился", "есть ещё", "бля прилипло", это очень немногословное и содержательное взаимодействие.

тем вечером небо было весенним совершенно, голубым, подёрнутым розовой дымкой, как эти плакаты, как ливень покатый, как звон, когда кончилась дрель — тем октябрьским вечером был апрель, апрелесть.

плакатов на улице наверняка не осталось, я долго писала этот манифест против новой э_теки, но они увековечены кислотными, цветными, какими я не смогла их материализовать (хнык, smyk, свыклась). в некотором смысле (во всех смыслах) это моя первая электронная книжка с картинками, где книжка и есть картинка, самиздат, киндл сюрприз. а ежели найдёте постер — возрадуйтесь да прильните к нему нежно, они все в районе Солянки, Ивановской горки, да пара за Устинским мостом.